Та самая площадь

20240111

Это было в январе 2024 года. Тогда мы впервые оказались в паре с женщиной, которую мне хочется назвать здесь Кларой. Позднее выяснилось, что у нас немало общего: интерес к психологии и психотерапии, почти параллельное знакомство с тем, что делают медиумы, участие в нескольких группах. Правда, она, кажется, пришла к медиумизму не через недавнюю утрату — и потому осваивала это пространство увереннее, чем я.

Клара начинает своё чтение первой:

— Я не уверена, соединяюсь ли сейчас с вами или с кем-то другим. Я вижу площадь, со всех сторон окружённую домами. Дома довольно высокие — можно поднять взгляд и увидеть небо. Я чувствую солнечный свет, падающий сверху, и благодарность за возможность его ощущать. И одновременно — страх, как будто всё тело охвачено волнением: руки, туловище, ноги.

Она делает паузу, получает что-то следующее и продолжает:

— Я вижу на площади дерево, очень старое. И ещё возникает ощущение, что сама площадь как-то испорчена, осквернена. Я вижу граффити — не обязательно, что они там есть на самом деле, но для меня это знак: прежняя красота разрушена, место утратило свою чистоту.

А потом Клара переключается на что-то другое.

— А потом появляется маленькая фигурка, похожая на куклу — что-то из Юго-Восточной Азии, китайское или японское. Я не знаю, что это значит. Она смотрит вверх, в небо, и чувствует грусть. Очень сильную грусть. Как будто небо — единственное, с чем можно соединиться среди всего, что стало не таким, каким было раньше. Я ощущаю огромную печаль, страх, утрату. Утрату того, чем это место когда-то было. У меня мурашки по коже — обычно это означает, что информация не от меня. Но я пока не понимаю, от кого. Попробую узнать больше.

Клара делает паузу. В её словах ещё много символического и неясного, но что-то уже начинает откликаться — как первые штрихи, намечающие будущий образ.

— Теперь я чувствую присутствие мужчины, лет пятидесяти–шестидесяти, с рыжевато-каштановыми волосами. Не уверена, была ли борода, но волосы слегка волнистые. Очень грустные глаза — возможно, с ними были проблемы. На нём коричневая кожаная куртка. Не знаю, важно ли это.

— Если вы видите мужчину с рыжеватыми волосами — мой дед был именно таким, — отвечаю я.

— Волосы у него волнистые, не прямые.

— Когда я его знала, волос у него уже было немного, но в молодости они действительно были волнистыми. Интересно… он никогда раньше не приходил. Только один раз я видела его в медитации. Любопытно узнать больше.

— Хорошо, попробую. Я снова вижу ту площадь и маленькую фигурку. Может быть, это связано с тем, что он много работал, что-то создавал.

— Я действительно помню площадь недалеко от того места, где он жил. Она была для него важна.

Позднее, когда я начала писать книгу «Истории начинающего медиума: первые 52», важным действующим лицом в ней стала моя бабушка Александра Ивановна. Она словно откликалась на уже написанное, появляясь перед следующими медиумами, с которыми я встречалась. И несколько раз подряд приводила нас именно на эту площадь — совсем рядом с домом, где они тогда жили. Вероятно, это было главное место их жизни.

И в этом первом чтении, где появился мой дедушка, Пётр Алексеевич, ее муж, он тоже возвращает нас туда же.

— И у них дома была китайская фигурка с качающейся головой, — продолжаю я. — Значит, возможно, это действительно он.

— А дерево на площади? Было там дерево?

— Да, там были деревья. Их дом стоял совсем рядом, и там же был кинотеатр, где бабушка какое-то время работала.

— Тогда, возможно, всё это — просто знаки, чтобы вы его узнали, а не само сообщение.

— Да, возможно.

— А глаза? Мне кажется, с ними было что-то не так.

— Да, у него были глаза разного цвета.

— Значит, я правильно почувствовала. Он как будто прикрывает один глаз. Я даже подумала — может, он был повреждён.

— Он болел диабетом, так что проблемы с глазами вполне могли быть. Но я была ребёнком, когда он умер — мне было десять.

— Понимаю. Сейчас я ощущаю сильную энергию в руках.

— У него действительно были проблемы с рукой — она дрожала из-за болезни.

— Да, я чувствую тяжесть в руках, как будто они не слушаются.

Вспоминаю рассказы бабушки о том, как у дедушки после тяжелой физической работы болели руки. Боль не проходила всю ночь, а потом снова нужно было идти работать. Может быть, это он показывает.

— А одевался он как-то особенно?

— В то время было трудно хорошо одеваться — жизнь была очень бедной.

— Я вижу его в коричневой куртке, вроде кожаной, с застёжками. А брюки — как будто в крупную полоску. Очень необычное сочетание. Он бы привлёк внимание. Я ощущаю, что он тёплый человек, особенно по сравнению с его женой, которая была строгой. В какой-то момент он даже показался мне артистом цирка.

— Да, он был весёлым человеком, несмотря на трудности и болезни. Любил и умел шутить, играть, почти как клоун.

— Вот именно. Нижняя часть одежды — как у клоуна, а верхняя — более строгая. Может быть, это символ двух сторон его личности: весёлой и серьёзной. Как будто хотел вписаться в общество, но всё равно оставался другим.

— Да, это точно.

— Хорошо, я поблагодарю его за то, что он пришёл.

— Спасибо.

Тогда мы ещё не были готовы озвучивать послания. Я и сейчас продолжаю этому учиться. Но на вопрос, зачем он пришёл, я могу ответить сама.

Он напомнил мне о своей способности — относиться к жизни с лёгкостью, с игривостью, даже тогда, когда она приносит испытания.

И ещё — он вернул меня к своему месту силы.

Они прожили там несколько десятилетий. Сначала — в одной комнате трёхкомнатной квартиры, где почти четверть пространства занимала печка. Даже в те годы, которые я уже могла помнить. Потом печку разобрали, провели газовое отопление. Потом одну из соседок отселили — и у них стало две комнаты. И только на пенсии им, наконец, дали отдельную однокомнатную квартиру. Но дедушка прожил там меньше трёх лет.

Когда его везли хоронить, процессия специально остановилась у того самого дома. Чтобы соседи могли выйти, проститься, присоединиться.

Клара оказалась права: он умер в шестьдесят лет.

Спустя семнадцать лет, когда хоронили бабушку, тоже остановились там же.

Сейчас, если верить гугл-картам, рядом уже пешеходная зона — подъехать близко было бы невозможно.

Возможно, площадь изменилась — стала другой, украшенной или, наоборот, исписанной граффити. Но для них это не имеет значения.

Они снова и снова возвращают меня туда — в то время, когда им было пятьдесят с чем-то лет, а мне — меньше семи.

И, может быть, эта площадь существует теперь не столько на карте, сколько внутри памяти — как место, где всё ещё можно поднять голову и увидеть небо.