Не бросай начатую книгу
20250411
Это была очередь Бетани. А за ней — моя. Пока я не чувствую, кто будет моим коммуникатором сегодня. И не обязана чувствовать заранее, но лёгкое волнение всё равно присутствует. Я знаю, что многие — даже гораздо более опытные медиумы — часто говорят: «Когда заиграла музыка, я почувствовала присутствие…» А кто-то, наоборот, сидит с закрытыми глазами всё время, пока говорят другие. Иногда они даже не слышат, как кто-то описывает пришедшего к ним человека. Такие встречи, как в нашей группе, иногда называют демонстрациями. И каждый старается не упасть в грязь лицом. Это не экзамен. Но почти.
В последнее время мои коммуникаторы стали приходить в самом конце выступления предыдущего медиума. А вдруг никто не придёт? Поэтому пока не ясно, на что обращать внимание — на слова, звучащие вслух, или на едва заметные образы, ощущения, внутренние сцены.
Бетани в эту группу ходит нечасто. Впрочем, я тоже. В тот день мы, наверное, впервые встретились. Я ещё не привыкла к её манере говорить, и пока прислушиваюсь, пытаюсь разобрать:
— Мне сначала показалось, что здесь есть мужчина. Кажется, он любил английскую литературу. Кому это откликается? Кто-то, кто преподавал или был очень ею увлечён?
Тишина. Она говорит не очень отчётливо, мне трудно понимать ее. И я тоже молчу, хотя слова «английская литература» определённо отзываются. Но мне кажется, что они могут быть важнее для кого-то другого. Многие в группе учились в англоязычной среде, а я — нет. Поэтому пока молчу.
— Он упомянул роман «Джейн Эйр». Мне даже пришлось перечитать, потому что не помнила сюжет...
Перечитать во время встречи — это уже неожиданный поворот. Я поначалу сильно переживала, получится ли у меня быть медиумом, поэтому делала пометки, записывала порциями, что начинала чувствовать. Но мне объяснили, что так делать не стоит. Это всё равно что выйти в эфир с заранее записанным сообщением — уже не ответишь на живые вопросы.
— Это кому-то знакомо? А может, это метафора… Джейн Эйр приезжает в дом, влюбляется в мужчину, который уже женат. Может, здесь кто-то на другой стороне, кто был влюблён в женатого? Знаете об этом?
Тишина. А сюжет книги вполне мог бы намекать на меня и Константина.
— Ладно, возможно, я всё это просто придумала, — вздыхает Бетани. — Но я всё же опишу его. А если не подойдёт — помолчу и подожду, вдруг кто-то другой появится.
Я не хочу, чтобы она переключалась на другого. Поэтому решаюсь заговорить:
— Пожалуйста, опишите. Я знаю человека, который преподавал английскую литературу.
— Вы знали кого-то, кто её преподавал?
— Да.
Он преподавал многое — английский язык, английскую и американскую литературу, технический перевод. Нам с одноклассниками невероятно повезло: мы попали к нему в шестом классе, хотя он обычно преподавал только старшеклассникам. Кажется, именно на нём и держалось всё преподавание английского в нашей школе — сначала единственной специализированной в городе, потом лучшей. Он был учителем и для учителей. Моя первая учительница английского — та, что вела у нас со второго по четвертый класс, — училась у него. А остальным он помогал опосредованно — давал книги, поддерживал, объяснял. Его личная коллекция книг на английском была такой, какой в СССР, пожалуй, не могла похвастаться ни одна публичная библиотека.
Как он её собирал за железным занавесом — загадка.
Когда-то в нашей школе в расписании был отдельный предмет — «Английская и американская литература». Потом его сократили. Но даже в рамках обычных уроков он выделял время на «чтение» — когда мы знакомились с кусочками оригинальных литературных произведений. Он знакомил нас и с журналистским английским — каждую неделю мы читали Morning Star, газету британских коммунистов. Ну а какую еще газету могли бы позволить доставлять в СССР?! Когда мне довелось взглянуть на английский язык советских англоязычных изданий, стало понятно, что это два совершенно разных английских языка.
— Я ощущаю, что он был высоким, стройным.
— Да.
Его фигура производила на нас, первоклашек, сильное впечатление. Он торжественно шагал во время перемен из одного конца длинного школьного коридора в другой, и нам, выбегающим из класса, он казался великаном. И был им. Только не в буквальном смысле.
— Он показывает себя в коричневых вельветовых брюках. Комфортно, но безупречно одет. Это вам знакомо?
— Вероятно.
Это уже из другого времени. В нашей школе был англоязычный театр. Перед Новым годом устраивали представления. Сценарии писала его супруга, Александра Васильевна. Она тоже преподавала английский, и однажды уже приходила ко мне через другого медиума. В начале учебного года он подбирал актёров, и мы репетировали по воскресеньям в актовом зале. Представьте себе — вы приходите в школу в воскресенье, когда там нет ни учителей, ни других учеников!
— Он сдержанный, но если сближается — раскрывается. Сначала — осторожен, а потом становится очень тёплым. Это похоже?
— Это похоже на многих, — я тоже осторожна, слушая рассказ Бетани.
— Да. Но он говорит о себе как об «оптимистичном осторожном». Готов к дружбе, но с оглядкой.
И это правда. В советское время многие были закрыты, насторожены. Но он был другим. Возможно, из-за своего происхождения. Его семья вернулась в СССР из Шанхая, кажется, в 50-х. Не эмигранты, а, скорее, представители дипломатических служб. Ходили слухи, что он учился в монастыре — там и получил тот самый безупречный британский английский.
— Он ощущается как дядя или отец.
— Нет, — конечно, нет.
Он не дядя и не отец, но я тоже могу сказать, что ощущается именно так. Я чувствовала себя чем-то средним между “почти дочерью” и “любимой ученицей”. Когда я была в «Артеке», в девятом классе, я писала ему письма — на английском. Домой — на русском, ему — на английском.
— Хорошо. Сейчас попробую посмотреть глубже. Он курил трубку? Я вижу трубку.
— Я не видела.
Хотя Александра Васильевна как-то говорила, что он курил и бросил. А трубка — возможно, сценический образ.
— Может, у меня два человека. Один — профессор английской литературы. Второй — с трубкой и в коричневых брюках. Или это один и тот же? Я не знаю. Он говорит: «Я не верил, но теперь верю». Думаю, он скептически относился к тому, чем мы здесь занимаемся. Это возможно?
— Не знаю. Он мне этого не говорил.
— Поняла. А теперь он играет на скрипке. Иногда скрипка — это символ, мол, «не надо грустить». Иногда — знак, что человек действительно играл. А вы знаете, играл ли он на инструменте?
— Нет. Не наблюдала.
А я продолжаю размышлять о том сценическом образе, который нам показали. Высокий худой мужчина с трубкой и скрипкой… Это похоже на Шерлока Холмса…
А ведь сэр Артур Конан Дойл, кажется, интересовался работой медиумов. Когда-то мне уже попадался его труд на эту тему… Да, удается найти, что его ключевое произведение — The History of Spiritualism — было выпущено в 1926 году в двух томах. Он видел эту книгу как историю, «написанную изнутри» — от лица человека, глубоко вовлечённого в движение. И кроме этого фундаментального труда, в предыдущие годы он написал еще несколько произведений. Поэтому не исключено, что Владимир Николаевич намекает мне именно на это.
— Кем он вам приходился, Татьяна?
— Это мой учитель.
— Учитель. Понятно. Может, он ощущал себя по-отечески по отношению к вам.
— Это возможно, да.
— Его уход был для него неожиданным. И он — философ. Он любил размышлять о жизни.
— Да, возможно.
Почему-то мне трудно говорить. Я обычно легче соглашаюсь. Но теперь понимаю, как она права. Он и правда жил как философ.
— Стало тихо. Я больше не слышу слов. Он играет на скрипке и говорит: не оставляй незавершённым. Не знаю, был ли он писателем, но ощущение такое, будто он что-то важное не успел закончить. А вы сейчас работаете над книгой, Татьяна?
— Была такая идея. Может быть, кто-то уже знает об этом.
— Он говорит: не оставляй незавершённым. Он показывает полку с книгами. Как будто вы носите в себе две книги. Он жалеет, что не довёл до конца то, что было важно. Он был мечтателем, и идеи у него были прекрасные. Но не всегда доводил их до реализации. Сейчас он окружён музыкой. Вы можете это принять?
— Да. Это — да.
В нашем театре были не только драматические произведения, были и мюзиклы с танцами и вокалом. Нашей труппе повезло как никакой другой. Это было не только в школьные годы — с восьмого по десятый класс, но еще и пять лет после, в усеченном составе, с участием тех, кто продолжал учиться в этом же городе. Потом кто-то уехал по распределению, стало сложнее. Но что-то уже совсем небольшое нам удалось поставить даже еще позднее — то ли к юбилею школы, то ли к годовщине нашего выпуска.
— Он купается в радости. Музыка его наполняет. Он улыбается. И показывает вам образ — ванна с пеной. Забота о себе. Он хочет, чтобы вы были нежнее к себе. Заботились.
— Спасибо. Это было прекрасно.
Иногда мы вспоминаем о людях, которые научили нас не только грамматике, но и тому, как быть собой. И вдруг понимаем, что именно они незримо сопровождают нас в моменты, когда мы колеблемся — начинать ли, продолжать ли, завершать. Возможно, неслучайно он пришёл именно сейчас. Возможно, его фраза — «не оставляй незавершённым» — относится не только к книгам. Творчество — это когда происходит что-то необычное и возникает нечто, что мы не предвидели и не планировали. Это про голос, который звучит внутри. Про то, что должно быть услышано. И, может быть, дописано.
