Зоя — по-гречески “жизнь”
20231221
В группе медиумов мы работаем в формате «галереи»: каждый медиум по очереди, согласно жребию, рассказывает о пришедшем человеке и передаёт его послание, а остальные внимательно слушают, стараясь распознать в словах признаки знакомого им человека.
Медиум по имени Лизи говорит о женщине со светлыми волосами, которая показывает ей яблоки — вокруг неё растут яблони, она собирает плоды.
Всё это напоминает Лизи ферму: жизнь этой женщины, по её ощущениям, прошла среди яблоневых садов. Она также видит какое-то транспортное средство — не грузовик, скорее трактор или нечто подобное.
Лизи переходит к семейной истории женщины. Ей кажется, что фермой изначально владели родители этой женщины, а после их смерти она взяла хозяйство на себя. Женщина была замужем, у неё была дочь, но при этом Лизи чувствует, что с мужем не было настоящей близости.
Кто-то из участников встречи начинает догадываться, что, возможно, знает эту женщину, но уверенности пока нет.
Женщина показывает, что в старости была особенно близка с дочерью — именно она ухаживала за ней. Также появляется образ мальчика, возможно, сына, но ясно, что с дочерью у неё была более глубокая эмоциональная связь.
Ферма, как видно, была немаленькой. Яблоки вновь выходят на первый план — возможно, женщина зарабатывала на их продаже или переработке. Её продукция была хорошо известна, она умела трудиться и продавать то, что выращивала.
Некоторые участники просят уточнить, как она была одета — это может помочь определить эпоху. Лизи описывает её как молодую женщину 1950-х годов: платье с подъюбником, в духе моды тех лет. “Возможно, как у наших бабушек”, — говорит она.
Кто-то вспоминает родственников, живших на фермах, но тех, кто выращивал не фрукты. Один из участников предполагает, что это могла быть дальняя родственница из Великобритании — например, прапрабабушка — но тогда речь шла бы уже о викторианском времени.
Постепенно все, кто пытался сопоставить этот образ со своими близкими, отказываются от этой мысли. Новых подробностей от Лизи не поступает — как будто нет того, кому адресовано это послание. Тогда я решаюсь рассказать, что вспомнила я.
* * *
Нет, это, конечно, никогда не называлось фермой. Это был дом на окраине города, в так называемом «частном секторе», с большим садом.
Удивительно, как воспоминания обретают объём, когда начинаешь о них писать. Место называлось Красная Горка — холм, окружённый обрывами и низиной в долине реки. Вся эта местность была поделена на участки, где люди построили дома, разбили огороды, посадили сады.
Я вспоминаю знакомый участок: грядки у самого дома, а в глубине — плодовые деревья. Они тянулись вдоль забора, по периметру. Правда, больше всего я помню не яблони, а вишни. Они росли густо, и летом их ветви были усыпаны тёмными ягодами.
* * *
Я откликаюсь на рассказ Лизи и делюсь воспоминанием о саде, полном вишнёвых деревьев, у двоюродной сестры моей бабушки. Подтверждаю, что она жила отдельно от мужа, хотя была замужем. У неё было две дочери: одна жила неподалёку и заботилась о ней в старости, другая — далеко, связь с ней была слабее. Вспоминается и внук, мальчик, который часто бывал у неё и помогал по хозяйству. Возможно, именно его увидела Лизи.
Услышав это, Лизи начинает получать новые образы. Так почти всегда бывает, когда пришедший из нематериального мира — «коммуникатор», как мы говорим в своей практике — понимает, что его узнали. Реципиент найден. Теперь можно говорить дальше, передавать то, что хочется сообщить.
Лизи видит просторы сельской местности. Всё указывает, что сад находился на равнинной местности, а где-то вдали могли быть поля пшеницы. Дома стоят на расстоянии друг от друга, нет плотной застройки. Дорога к её дому была простая — камни и песок.
* * *
Услышав слова Лизи, я вспоминаю дорогу от автобусной остановки. Мы идём по ней, и мелкие песчинки упрямо забиваются в босоножки. Это всегда происходило летом, когда я оказывалась в доме бабы Зои. Именно так её называли все родственники, почему-то никто не называл ее иначе.
Когда созревал урожай, мы приходили к ним помогать собирать вишни. По семейной легенде, моя мама была самой лёгкой среди всех молодых женщин, и потому именно ей поручали собирать урожай с самых хрупких веток — тех, что не выдержали бы другой тяжести.
Урожай вишен всегда был обильным, и часть собранного обычно доставалась нам. Бабушка варила вишневое варенье, и его вкус, знакомый ещё с детсадовского возраста, остался моим любимым на всю жизнь.
Позже, когда я подросла, мне тоже разрешили забираться на стремянку с широкой площадкой наверху — и участвовать в сборе вишен. Это было волнующее действо: почти как ритуал инициации во взрослость, сродни тому, как для некоторых подростков таким шагом становится первая сигарета.
Но притягательность этого занятия была не только в признании взрослости. Были и другие ощущения. Когда тянешься за особенно спелыми ягодами всё выше, хватаешься за ветку, теряешь связь со стремянкой и вдруг оказываешься в подвешенном состоянии, будто паришь в воздухе. Мгновение невесомости — именно то, ради чего, возможно, прыгают с парашютом.
И всё же не только вишни остались в памяти. Там были и яблоки. Я вспоминаю одно яблоко, плавающее в большом баке с водой. Мы с Олегом, внуком бабы Зои, наблюдаем за ним. Он был чуть моложе меня. Бак с водой был нашей вожделенной целью — так хотелось залезть в него в знойный летний день. Но нам не всегда позволяли купаться в этом баке. Зато иногда поручали помыть в нём что-то.
Так мы сделали важное детское открытие: яблоки в воде плавают, а морковки — тонут.
* * *
Зоя показывает Лизи, как она что-то записывала — аккуратно, вдумчиво. Похоже, это были счета или записи продаж.
— Мне нужно было всё записывать из-за мужа, — говорит она. В её голосе слышится и твёрдость, и лёгкая усталость.
Она также передаёт, что походы в магазин были непростыми — он находился далеко, и добираться до него было делом нелёгким, особенно если нужно было нести покупки самой.
* * *
Магазин действительно был далеко, но рынок — ещё дальше. Зоя тщательно вела своё хозяйство, старалась что-то заработать, не сидела без дела. Вспоминается рассказ дедушки:
— Видел на базаре бабу Зою, что-то привезла на продажу.
Нет, у неё не было трактора, как показалось Лизи, только тележка. Зоя сама толкала её по ухабистой дороге, чтобы отвезти урожай на рынок. А на обратном пути на вырученные деньги покупала что-нибудь в магазине.
Со временем тележка стала для неё не просто транспортом — она служила опорой, когда надорванная от тяжёлого труда спина уже не позволяла держаться прямо. Тело сдавало, но Зоя продолжала двигаться — медленно, с усилием, но вперёд.
* * *
Лизи говорит, что видит кур — то гуляющих по двору, то сидящих в курятнике. А чуть позже появляется и собака. Она охраняет дом, будто держит границы, помогает Зое чувствовать себя в безопасности.
Женщина подчёркивает: порой ей действительно было тревожно, не по себе. И это ощущение — не просто деревенский страх одиночества. Это было связано с её мужем. С тем, как складывались отношения, с тем, что в доме не всегда было спокойно.
* * *
А я вспоминаю старые потемневшие ворота с калиткой и жестяную табличку: «Осторожно, злая собака!» — типовую, заводскую, прибитую к калитке на входе. За воротами — аккуратный, ухоженный двор. Слева — ступеньки и вход в дом, внутри которого всегда царили порядок и приветливость. Справа — курятник и дверь в маленький домик, где жил её муж. Он обитал отдельно, на том же участке, но будто на другой территории — по ту сторону двора.
Я не знаю подробностей их отношений. Только помню, как его называли в семье — “Санюшка”. В этом имени звучала странная смесь снисходительной нежности и разочарования. Это была характеристика мужчины, на кого нельзя положиться, но о нем нужно по-прежнему заботиться, как о тех курах, которые живут рядом с ним.
* * *
Зоя сообщила Лизи, что умерла в пожилом возрасте. Сначала назвала число — 76 лет, но потом поправилась: всё-таки была старше восьмидесяти. Она пережила своего мужа. В последние годы жила одна. Лишь дочь, та, что осталась рядом, приходила и заботилась о ней.
* * *
Я не была на её похоронах. Зато была на похоронах Олега — того самого, с кем мы вместе играли в детстве и кто до конца помогал бабе Зое с садом и хозяйством. Он работал в милиции, и однажды, поздно вечером, во время дежурства, его застрелили из дробовика. Кажется, однажды уже приходил кто-то, очень на него похожий. Я надеюсь, он появится снова. И тогда я обязательно расскажу, как всё было.
* * *
А Лизи продолжает: после смерти Зои и «ферма», и всё, что она построила, перестали существовать. Никто не захотел продолжать её дело. «С моим поколением всё закончилось», — говорит она.
Чтение медиума традиционно завершается посланием. И Зоино послание звучит так: «Всё, что ты делаешь в жизни, делай с любовью и увлечением. Не думай о том, кто это продолжит. Это твоя жизнь. Не заставляй своих детей делать то же самое. У каждого должен быть шанс выбрать свой путь и найти дело по душе. Моё время прошло. Теперь — время следующих поколений.»
Это послание, по её словам, для всех нас.
Услышав его, я рассказываю участникам группы, что женщину звали Зоя. И что по-гречески это имя означает «жизнь». Обращаю внимание на то, как часто слово жизнь звучало в её словах. И радуюсь появлению этой родственницы — у меня теперь есть повод вспомнить о ней и рассказать тем, кому это интересно.
Как замечательно и с какими точными подробностями все описано!