Скажи мне, кто твой сын, и я скажу, кто ты
20250515
Мне снова досталась последняя очередь — не по моей воле, а по результатам жеребьёвки. Пока слушала других, возникло странное ощущение: я буквально начала засыпать. Глаза закрывались, я пыталась их открыть — и от этого становилось больно. Это было на меня совсем не похоже.
Когда наступила моя очередь, я решила начать именно с этого ощущения. Подозревала, что оно не моё — такое случалось раньше. Бывало, перед самой сессией меня охватывала паника, стресс, жар — безо всяких внешних причин. Те же люди, те же условия, и вдруг такое незнакомое состояние. Но каждый раз оказывалось полезным переключиться с вопроса «Почему мне так плохо?» на вопрос «Кто мне это показывает?» Это всегда оправдывалось.
Я рассказала, как у меня закрывались глаза, и почувствовала: это принадлежит пожилому мужчине. Он был на той стадии жизни, когда тело становится маленьким — кости ссыхаются, фигура уменьшается. В последние недели мне не раз приходилось чувствовать таких коммуникаторов — сухоньких старичков и старушек, уменьшившихся буквально до миниатюры.
Как только я озвучила сонливость, она начала уходить. Я уже привыкла к этому телесному ориентиру: если ощущение исчезает — значит, я сказала достаточно. Если лишь ослабло — значит, ещё не всё поняла, не всё передала слушателям.
Он показывает, что дело не в сонливости как таковой, а в перегрузке происходящим. Передо мной мелькает множество людей. Движение, разговоры, напряжение вокруг него — и всё это оказывается слишком.
В какой-то момент моя правая рука делает жест — словно кто-то говорит «сыт по горло». Это уже знакомо: не только образы или ощущения, но и движения, слова — всё может быть частью передачи. Руки не раз подсказывали мне важное — стоило только прислушаться, обратить внимание и постараться понять, что это означает.
Он как будто присутствовал среди людей — сидел или даже стоял, но внутренне «засыпал», закрывался от происходящего. Так он мог это выдержать.
— Кто-нибудь узнаёт такого мужчину? — спрашиваю я у группы. — Кажется, это было под конец его жизни. Вокруг — дети или внуки с супругами, ссоры, разговоры, напряжение. Он чувствовал себя неуместным, лишним. Кому-то это знакомо?
— Думаю, возможно, это кто-то, кого я знаю, — первой откликается Арабелла. Она чаще других узнаёт пришедших ко мне.
— Может быть, и мне он знаком, — добавляет Лауро.
Теперь задача — получить что-то, что сможет опознать только один из них.
— Хорошо, посмотрим дальше. Кажется, он показывает себя в более ранний период. Или это уже другой человек. Кто-нибудь узнал бы его или кого-то из его родственников как высокого мужчину с рыжевато–светлыми волосами? Он подтянут, спортивного телосложения. Похоже, он занимался физическим трудом, возможно, был моряком — я вижу воду вокруг него.
— Вы меня потеряли, — отвечает Арабелла. — Я не знаю никого рыжеволосого и высокого.
— В моём случае он был высоким, но худощавым. А моряк — это не он, а его сын, — говорит Лауро. Круг сузился.
— Его сын тоже ушёл?
— Надеюсь, он жив… — отвечает Лауро. Но после паузы спохватывается и добавляет. — Впрочем, да, один из сыновей — на той стороне.
— У него были густые светлые волосы? Может, чуть-чуть с рыжинкой?
— Честно — не помню про рыжину. Но волосы светлые, возможно, блонд.
Почему они пришли вместе? — задаю я себе вопрос. В последние сессии стали приходить не только сами коммуникаторы, но и их родные — дети, родители, внуки. Я как-то недавно даже записала, что прохожу обучение через серию повторяющихся тем, но не могла точно сформулировать, в чём они заключаются в последнее время. А теперь — вот, словно напоминание обо всех отрабатываемых навыках.
— У одного из них были проблемы с лёгкими? Боль в груди? — спрашиваю я, чувствуя знакомое давление — такое же, как было в другом чтении чуть раньше в этот же день.
— Старший мужчина курил много. Потом бросил. Так что, возможно, да.
— Да, я говорю о нём, — подтверждаю я. И фиксирую: так мне показывают повреждение лёгких от табачного дыма. В предыдущем случае в этот же день женщина не была активной курильщицей, но подвергалась воздействию табачного дыма от ее мужа.
Какое же у него послание?
Он говорит: «Иногда нас узнают, глядя на наших детей. Это важно помнить, когда мы уходим — мы продолжаемся в тех, кого привели в этот мир».
— Вы принимаете это послание? — спрашиваю я.
— Надо подумать, — колеблется Лауро. — Оно странное, учитывая, от кого оно. У него было два сына. Когда я сказал: «надеюсь, он жив», — я имел в виду второго, у которого была семья, но он её не любил. А тот, кто погиб, — моряк, совсем другой. Они с отцом были совершенно непохожи.
— Да, но дети — не копии. Иногда, чтобы понять себя, нужно посмотреть на то, какими стали наши дети. Их поведение — это отражение того, как вели себя мы, — говорю я. И уже не уверена: это говорит мой коммуникатор или я сама.
— Да, понимаю. Просто странно слышать это от него. Он никогда бы не сказал такого при жизни.
* * *
Уже позже я понимаю: это послание было скорее для меня, чем для Лауро. Да, так бывает: послание оказывается значимым не только для реципиента, но и для медиума. А иногда — и для всей группы.
Буквально за несколько дней до этого я обратилась к нематериальному миру с вопросом: «Какие навыки я сейчас отрабатываю?» В ответ на этот вопрос в данном чтении пришла целая коллекция подсказок и отсылок к другим моим чтениям. Среди них была особенно важная: если не удаётся достоверно опознать нематериального человека, можно попросить его пригласить кого-то, кто поможет отличить его от других.
Так и случилось. Когда я обратилась к знакомому Лауро человеку с просьбой дать больше информации, он показал своего сына — моряка. Лауро знал его и мог подтвердить это без сомнений.
* * *
Через три или четыре дня, уже на другой встрече, я работала в паре с Трэйси. К ней пришла женщина, напомнившая мне многих родственниц старшего поколения — бабушек, родных и двоюродных тёток моих родителей. Все они были трудяги, связаны с землёй — не по профессии, а по необходимости: чтобы выжить, когда выживание не было гарантировано. Даже в городах им приходилось где-то выращивать овощи и картошку своими руками. Многие из них хотя бы часть времени носили какие-нибудь платки, темную одежду, фартуки, простую одежду и обувь, далёкую от моды — так мне ее описала моя напарница.
Впрочем, Трэйси сумела уловить в этой женщине нечто особенное. В отличие от других женщин того поколения, которые нередко брали на себя ответственность и из-за этого казались командующими и поучающими, эта женщина оставалась спокойной. Она не повышала голос, не приказывала, старалась всех выслушать и все уладить.
Я всё ещё не знала точно, кто она. И тогда, поскольку время нашего упражнения уже подходило к концу, вспоминая недавнюю подсказку, я предложила Трэйси: «Попросите её показать кого-то, с кем я точно её узнаю».
И тут же Трэйси описывает молодого высокого темноволосого мужчину в военной форме. Конечно. Это была моя бабушка, Ирина Сергеевна — папина мама. А с ней — её сын Дмитрий Николаевич, мой дядя. Он служил в армии, когда я была в детском саду. Мне пересказывали его письма, показывали фотографии в форме. Он был моим любимым дядей и первым из её взрослых детей, кто ушёл из жизни.
Бабушка, многодетная мама, действительно всегда старалась решать вопросы без шума и суеты. В ушах до сих пор звучат её слова, когда я приходила к ней в гости, а она обнимала меня и говорила: «Тихонько... тихонько...»
* * *
Неожиданно Трэйси извиняется за то, что работает медленно. Говорит: «Я перевожу на английский». Это кажется странным — ведь английский её родной язык. Обычно именно мы, иностранцы, сталкиваемся с тем, что подыскиваем слова, которыми можно объяснить что-то по-английски, если прежде не было повода поговорить на какую-то тему. В практике медиумов такое случается даже чаще, чем в профессиональном переводе.
— С какого языка Вы переводите? — спрашиваю я.
— Даже не знаю… — теряется она.
А я уже понимаю, о чем речь. Мои бабушка и дедушка говорили между собой и с детьми не на том языке, на котором говорили со мной. Трэйси это почувствовала. Она действительно переводит — и даже не просто с другого языка, но и с культурного пласта, с глубины памяти, откуда не всё сразу понятно.
Это ещё одно подтверждение: перед нами — моя бабушка. И да, она тоже привела с собой сына, чтобы я точно её узнала.
